Войти / Зарегистрироваться

как пользователь «Страны»

как пользователь соцсетей

Сайт не сможет открыть доступ к вашим личным сообщениям и видеть пароль.

Войти / Зарегистрироваться

как пользователь «Страны»

как пользователь соцсетей

Сайт не сможет открыть доступ к вашим личным сообщениям и видеть пароль.

Обратная связь

Все поля обязательны для заполнения

Военный город С.

Ключевое расположение ничего хорошего Смоленску не принесло. В XVI веке по нему прошлись литовцы, в XVII — войска Речи Посполитой, в 1812-м Смоленск сожгли французы. Великая Отечественная поставила точку, разрушив город окончательно…

- Начало войны застало меня в Смоленске. Через десять дней я осталась без дома, без одежды, без денег… без всего. Вернулась после ночной бомбежки — а дома нет, всё сгорело. Ночевала за городом — в кустах, на траве — спать же где-то надо было… Просила по столовым хлеба — сердобольные официантки подкармливали. Вот так и перебивалась. А 17 июля, за четыре часа до взятия Смоленска немцами, меня спасли совершенно незнакомые люди — работники милиции, вывозившие из города ценности Госбанка. Управляющий просто пожалел. Сказал — возьмите девчонку, а то погибнет...

На казенной полуторке Зою Кочкину подбросили до соседнего Кардымова. А дальше — наперегонки с наступающими немцами, в одиночку, пешком и «зайцем» на случайных поездах, через Казань и Горький — два месяца Зоя пробиралась от Смоленска до родного Ярославля. «Тяжко было», — в эти два слова Зоя Михайловна пытается уложить увиденное и пережитое на этом пути. И по-девичьи зажимает нос, чтобы не разреветься, вспоминая доброту случайных людей.

– Мы вернулись из эвакуации сразу после освобождения Смоленска. Что осталось от города? Ни-че-го.

Это Надежда Антоновна Аболина. О пережитом в годы войны рассказывает ровным, хорошо поставленным голосом. Привычка: уже много лет она работает в Смоленске экскурсоводом. Только о себе говорить не привыкла, непрофессионально это.

В октябре 1943-го семилетняя Надя Аболина вернулась с мамой в освобожденный Смоленск. То, что они увидели, позже опишут цифрами военной статистики. Из 7800 городских зданий уничтожены 7300. 93% жилых домов — в руинах. Из 168 тысяч человек, живших в городе до войны, осталось 20 тысяч. Каждый четвертый смолянин, ушедший на фронт, погиб.

– Где жить? Наш барак сгорел в первую же ночь бомбежек, 24 июня 1941-го. В горсовете сказали: где угол уцелевший найдете, туда и заселяйтесь. Пока хозяева не вернутся. Если вернутся…

Так и жили. Дети бегали по пепелищам в поисках пригодных вещей. Наде однажды повезло — нашла велосипед. Женщины днем работали, вечером шли разбирать завалы. Смоленск включили в список 15 наиболее пострадавших от войны городов, поэтому восстанавливать его начали сразу, как освободили. Строили военнопленные и отозванные с фронта специалисты. Восстановительные работы закончились только к 1954 году — тогда Смоленск достиг довоенного уровня по количеству жилых домов.

Жители Смоленска у своих разрушенных домов в день освобождения города 25 сентября 1943<br>Фото: Михаил Савин. Strana.Ru
Жители Смоленска у своих разрушенных домов в день освобождения города 25 сентября 1943
Фото: Михаил Савин

Что можно быстро построить в городе, от которого не осталось «ни-че-го»? Отправляясь в Смоленск, мы на многое не рассчитывали. Успенский собор, Смоленская крепость… Воображение дорисовало типовую застройку и жуткие смоленские дороги, о которых местные жители рассказывают с дрожью в голосе.

Утро в Смоленске

– Ну и дороги у вас! Как будто немцы только вчера из города ушли, — сообщаем мы водителю смоленского автобуса. Шутка в духе местного колорита не засчитана: водитель, как фронтовой шофер, на нас не отвлекается, сосредоточенно лавируя между выбоинами на одной из центральных улиц.

Мы въехали в Смоленск со стороны железнодорожного вокзала. Позади остались уродливый рынок и трубы заводских корпусов. Кроме как на Успенский собор, возвышающийся над всем городом, смотреть пока не на что. Местный саундтрек дополняют трамваи: гремят, как гвозди в ведре.

Пункт назначения — площадь Победы, самый центр города. Здесь, «у Василия Теркина», нам назначил встречу Георгий Федорович Николаев, один из самых уважаемых краеведов Смоленска. Пока ждем, приглядываемся к местным: все лавочки в сквере вокруг памятника заняли любители попить пивка на свежем воздухе. В ожидании краеведа Николаева «включаем туриста»:

– Не подскажете, это кому памятник?
– Теркину и Твардовскому, — угрюмо, но верно отвечает нарядная барышня.
– А еще военные памятники есть в городе?
– Аллея Славы, там Вечный огонь. Памятник защитникам Смоленска еще. Два их.
– На Козлова еще мемориал стоит. Там погибли, эти… ну, пленных там наших фашисты расстреляли, — чтобы от нас отвязаться, девушке со списком достопримечательностей помогает сидящий рядом парень. У него свидание, мы ему мешаем.

Люди Смоленска

Люди как люди. Им не до нас и не до войны: у них любовь. К Теркину выстроилась очередь — свадебные процессии. Военное прошлое города, смоленское «наше всё», естественным образом сплелось с мирной жизнью. Здесь почти все памятники военные, так что смоленские брачующиеся последовательно фотографируются с генералами войны 1812 года, трофейным немецким оленем и могилой Михаила Егорова.

С эмпирических наблюдений мы переключились на более надежный источник информации. К назначенному месту встречи «у Теркина» подошел краевед Георгий Николаев. Манерой изложения Георгий Федорович напоминает Радзинского, разве что без перехода на ультразвук в особо драматичные моменты. Ему 74 года, он пережил бомбардировку Смоленска, отступление, голодные послевоенные годы.

– В наш дом буквально в первые дни попала бомба. Но на всю жизнь я запомнил не это. Был один немец... Какое-то время мы жили в деревне, и над крыльцом нашего дома ласточки свили гнездо. Так немец этот, подлый человек, брал птенцов и отрывал им головы. Много позже я узнал, что он после войны в лагере отсидел, вернулся жить в эту деревню и назвался Володькой…

В лице Георгия Федоровича мы заполучили кладезь историй, каких ни в одном учебнике не сыщешь — только в живой человеческой памяти. С Михаилом Егоровым — тем самым, который вместе с Мелитоном Кантария водрузил Знамя Победы над Рейхстагом — Николаев был знаком лично. Оба смоляне…

– Егоров мне рассказывал, как они с Мелитоном лезли на Рейхстаг. Их тогда ни одна пуля не взяла. Только потом, когда спустились с купола, увидели, что все руки — в крови. Стекла в здании выбиты были, а Егоров с Кантарией за оконные рамы хватались. Михаил Алексеевич показывал шрамы — глубокие, перерезавшие всю ладонь…

Эти шрамы Николаев пальцем изображает на собственной ладони. Но о третьем человеке на крыше Рейхстага почему-то не упоминает. Вместе с Егоровым и Кантария там был лейтенант Алексей Берест. «Чтобы было надежно, решили послать Береста. Он дойдет обязательно — мощный, сильный, волевой. Если что случится с Егоровым и Кантария, он доберется», — вспоминал С.А.Неустроев, командир батальона, штурмовавшего Рейхстаг.

Имя Береста вычеркнули из официальной историографии Победы в 1950-е: Алексей был осужден по обвинению в хищении госсобственности. Отсидел, после тюрьмы работал на «Ростсельмаше». Погиб в 1970-м, спасая ребенка из-под колес поезда.

На всемирно известном снимке Е.А.Халдея «Знамя Победы над Рейхстагом» их нет — ни Береста, ни Егорова, ни Кантария. Фотография постановочная, там изображены другие люди.

Михаил Алексеевич Егоров погиб в 1975 году, в автокатастрофе. Похоронен в родном Смоленске, рядом с крепостной стеной. Цветы у памятного бюста лежат всегда.

Смоленск и «агрессивный Запад»

Прогулка по городу под предводительством неутомимого Георгия Федоровича длится уже пять часов. За это время обошли весь центр Смоленска. Середина буднего дня, а из динамиков разносится жизнерадостная музыка. В городе светло и спокойно, и не только от июньского солнца. Здесь светлые дома, просторные улицы, свежие зеленые аллеи. Есть в Смоленске и свой Арбат, и пруд с катамаранами. Город, приятный во всех отношениях.

За время краеведческого марафона успеваем обсудить с Георгием Федоровичем историю Смоленска от ледникового периода до вчерашнего дня. Лейтмотив беседы: «Смоленск — город-ключ». Георгий Федорович демонстрирует карту собственного изготовления.

Краевед Георгий Николаев, «агрессивный Запад» и план «Барбаросса»<br>Фото: Евгений Птушка. Strana.Ru
Краевед Георгий Николаев, «агрессивный Запад» и план «Барбаросса»
Фото: Евгений Птушка

– Вот Россия, вот агрессивный Запад. Его я талантливо отобразил с помощью молнии. На пути из Смоленска в Москву — хоть шаром покати, равнина. А перед равниной этой — две створки ворот. Одна створка Днепр, вторая — Двина. Перешеек между ними запирает Смоленск. Кто берет его, тому открыта дорога на Москву. Поэтому именно в Смоленске Борис Годунов повелел строить неприступную каменную крепость. За Смоленском уже нет другого большого города, который мог бы противостоять врагу.

Ключевое расположение ничего хорошего городу не принесло. В XVI веке по нему прошлись литовцы, в XVII — войска Речи Посполитой, в 1812-м Смоленск сожгли французы. Тогда три месяца убирали с улиц трупы, чтобы не началась эпидемия. Великая Отечественная поставила точку, разрушив город окончательно… Стоп.

Мы обошли весь центр города. Он красивый. Историческая застройка, довоенные здания, даже явно дореволюционные. Где разруха, в чем подвох?

Стены Смоленска

– После войны в городе уцелело одно-единственное здание — там сейчас гостиница «Смоленск». Даже стекла выбиты не были. Все остальное — разрушено, — окончательно запутывает нас Георгий Федорович. — Тут вот в чем дело: окраинные районы бомбили, а на центральные магистрали немецким летчикам сбрасывать крупные фугасы было запрещено, чтобы завалы не мешали прохождению техники. Поэтому на центр города сбрасывали не бомбы, а «зажигалки».

Зажигательные бомбы работают иначе: они пробивают межэтажные перекрытия и вызывают пожары. В результате коробка здания сохраняется, а внутри все выжжено. После войны эти остовы восстановили. Отсюда и иллюзия, что в городе частично сохранилась историческая застройка.

Две отечественные войны были безжалостны к городу. Каким же образом сохранились оба городских символа — Успенский собор и Крепостная стена? Целостность последней, впрочем, весьма относительная. А была она самой большой в Европе.

– От 6,5 километров крепости сохранилось только 2,5. Из 38 башен осталось 17. Четыре башни взорвали польские феодалы, восемь башен разрушили наполеоновские захватчики, еще четыре — немцы. А пять башен сами смоляне нечаянно разобрали на хозяйственные нужды, — иронизирует Георгий Федорович. — А в том, что Успенский собор пережил Великую Отечественную войну, чуда нет. Он был прекрасным ориентиром для летчиков, бомбить его не было смысла. Перед отступлением немцы собор, конечно, заминировали. Но наши саперы мины обезвредили.

Кладбища Смоленска

Загадку смоленской архитектуры мы разрешили: любовь, терпение и труд наших дедов вернули Смоленск к жизни, сделав не менее красивым, чем те города, которых война не коснулась. А поверженных завоевателей мы поехали искать на кладбище. Немецкое, что в нескольких километрах от города.

Сосновый бор, идеально подстриженная трава, тишина и душистый воздух. Посетила дурная мысль: неплохо бы, отчалив в мир иной, пристроить свой прах именно здесь. На братских могилах стоят лаконичные каменные кресты. Все похороненные учтены — их имена высечены на стелах около центральной группы крестов.

С нами на кладбище приехала Надежда Антоновна Аболина. Она — один из лучших представителей «старой гвардии» экскурсоводов и человек, вернувшийся в 1943-м на развалины родного города. Что она чувствует на кладбище врагов?

– Здесь хоронили немцев, погибших в боях за Смоленск. Потом тех, кто умирал во время оккупации. Военнопленных. В 1990-е этот участок земли с согласия российского правительства немцы выкупили и привели в образцовый порядок. Сейчас за кладбищем следит специально нанятый человек, —  Надежда Антоновна ровным поставленным голосом экскурсовода повторяет привычный текст.

– А какие чувства лично у вас? Больно не становится, что за могилами гитлеровцев наши ухаживают, а на свои вечно денег нет?
–Это настолько очевидный маразм, что ни зависти, ни боли нет. Просто стыдно…

Похожая картина в соседней Катыни. На одной территории — два кладбища. Мемориальное польское и наше, где похоронены расстрелянные в годы репрессий. Но поляки предпочли отделиться железной оградой. Их сторона — это 4,3 гектара памяти, пересеченные вымощенной аллеей. Семь братских могил. Их опоясывает Стена плача, на которой написаны не только имена и годы жизни, но и профессии каждого из 4 421 расстрелянных в 1940 году военнопленных поляков.

Русская часть — это братские могилы, в которых лежат 10 тысяч репрессированных. Их имена, как сообщалось, вычислены по рассекреченным документам НКВД, но так и не обнародованы. На каждой могиле — по казенному венку.

Смоленские дураки

Напоследок мы отправились посмотреть бункер Гитлера — вернее то, что осталось от подземного комплекса «Беренхалле» — «Медвежьей берлоги». Комплекс находится в лесу, рядом с поселком Красный бор, в 8 километрах от Смоленска. Строили бункер советские военнопленные с октября по август 1942. Свидетелей не осталось — расстреливали. По архивным данным, комплекс состоял из 42 специальных помещений и жилых блоков.

Бункер представляет собой монолитную коробку с небольшим входом. Стены пятиметровой толщины делают внутреннее пространство крошечным: коридорчик, комнатка. Спуск под землю завалили сразу после войны.

– Осторожно, здесь нагажено, — брезгливо предупреждает наш проводник Виталий, уроженец Красного бора.

На стенах бункера намалевана свастика, на полу — груды бутылок. Эти следы человеческого пребывания — свежие.

– Здесь постоянно националисты оргии устраивают. Говорят, даже шествия проводят в белых одеждах. В общем, с ума сходят. Но их местные вроде гоняют, да и милицию часто сюда вызывают, — рассказывает Надежда Аболина. Рассказывает отстраненным голосом экскурсовода: фашисты, неофашисты, националисты… Плохие в Смоленске дороги, вот и дураки тоже нашлись…

Покидая Смоленск

Чудна память человеческая. Из военных времен Георгий Николаев на всю жизнь запомнил «поганого немца Володьку», отрывавшего головы птенцам. Надя Аболина — найденный в развалинах города целехонький велосипед. А Зоя Кочкина до сих пор плачет от смущения и благодарности, вспоминая 17 июля 1941 года, 28 километров от Смоленска до Кардымово и незнакомых смоленских милиционеров, спасших ей жизнь.

- Доехали мы до Кардымова, полуторка остановилась, а мне куда идти? Куда идти — не знаю. И тут один из ребят подошел и спросил — у тебя деньги-то есть? Я киваю — есть, есть! Неудобно мне было признаться, что никаких денег нет. И тут они все встали в круг, достали шапку и выложили туда всё, что у них было в карманах. Несут мне. Я говорю — не возьму! Стыдно же. Мне было 20 лет, как можно — брать деньги от ребят. Они говорят — бери, мы все равно идем на фронт. Взяла я тогда эти деньги. Если бы вы знали, как они мне в пути пригодились...

...Мы покидали Смоленск тем же путем, что и прибыли — по разбитым дорогам, через заводские корпуса и уродливый рынок до железнодорожного вокзала. Мы оставляли за спиной город, привыкший жить «от войны до войны», город, который наши деды раз за разом отстраивали из «ничего». Красивый город, в который хочется вернуться.

Вернемся. «Лишь бы не было войны».

Связанные места

в путеводителе

Rambler's Top100