Войти / Зарегистрироваться

как пользователь «Страны»

как пользователь соцсетей

Сайт не сможет открыть доступ к вашим личным сообщениям и видеть пароль.

Войти / Зарегистрироваться

как пользователь «Страны»

как пользователь соцсетей

Сайт не сможет открыть доступ к вашим личным сообщениям и видеть пароль.

Обратная связь

Все поля обязательны для заполнения

Три свадьбы и одни похороны

Древние боги и обряды, святилища и священные рощи, жрецы и жертвоприношения - это не фэнтези, а реальность деревни Карамас-Пельга. Она первой в Удмуртии открыла посторонним дверцу в тайный мир языческой веры.

Уютно потрескивает печка, разнося по комнате тепло и запах перепечей. Бабушка Джакы Апай поудобнее устраивается на лавке в ожидании первой порции кумышки. На ее запястьях — массивные металлические браслеты, на груди десятками старинных монет позвякивает монисто. Бабушка Джакы Апай ростом с хоббита, видом — сказочный персонаж, но взгляд ее глаз острый, птичий. Над столом, в красном углу, — икона Николая Чудотворца в окружении искусственных цветов и расшитых полотенец. Статная женщина в клетчатом платье неспешно разливает кумышку по стопкам.

- Одну стопку обязательно нужно в центр стола поставить. Это для всех наших мертвых. Таков обычай, — говорит женщина, и бабушки за столом согласно кивают.

Статная женщина в клетчатом платье — Елена Петровна Белослудцева, директор Центра удмуртской культуры в селении Карамас-Пельга. Кумышка — обрядовый напиток, для чужих — удмуртский самогон. Перепечи — открытые пирожки наподобие карельских калиток. Имя Джакы Апай переводится с удмуртского как «птичка сойка» — старушка и в самом деле знатная певунья.

Когда в Карамас-Пельгу приезжают гости, Елена Петровна облачается в традиционное клетчатое платье, повязывает на голову платок и зовет местных бабушек, которые на время перевоплощаются в фольклорный ансамбль «Инвожо». Приветственный каравай разрезан, перепечи и кумышка на столе, Елена Петровна и ее бабушки начинают застольное действо — подкладывают пироги, подливают самогонку, поют веселые песни на неведомом языке и без всякого драматизма рассказывают о богах и жертвоприношениях, святилищах и священных рощах, жрецах и обрядах.

- Кумышка сопровождает удмурта всю его жизнь. С его самой первой свадьбы и до последней, что на том свете происходит, — задумчиво говорит Елена Петровна, глядя на прозрачную зеленоватую жидкость в старинной бутылке.

Карамас-Пельга. Елена Петровна Белослудцева и бабушка Джакы Апай, «птичка сойка»<br>Фото: Павел Пелевин / Strana.ru. Strana.Ru
Карамас-Пельга. Елена Петровна Белослудцева и бабушка Джакы Апай, «птичка сойка»
Фото: Павел Пелевин / Strana.ru

Свадьба младенца

Свадьбу младенцу устраивают на сороковой день после рождения. Все эти сорок дней его запрещено выносить из дома и показывать чужим. Ребенка нельзя оставлять одного, иначе ему могут навредить злые духи. Если приходится на время отлучиться, под матрасик ребенка кладут острые ножницы или нож.

На свадьбу к новорожденному приходят только родственники. Из всех удмуртских свадеб эта — самая веселая. Бабушка новорожденного шумит печной заслонкой, ударяя в нее кочергой, вокруг танцуют все собравшиеся. Песни поют шуточные — о том, что молодые получили удовольствие, работали втихаря, а результат этой работы теперь известен всем. Бабушка задирает кочергой юбку матери ребенка, с отца пытаются стянуть штаны.

Во время свадьбы для маленького заготавливают бутыль с кумышкой, которая хранится в подполе до следующей его свадьбы, взрослой. В конце обряда выбирают крестного — все родственники из рук в руки передают ему малыша, лежащего на полотенце.

- После свадьбы можно и в церковь младенца нести, чтобы покрестить. У нас в Карамас-Пельге церкви нет, в соседнее село ездим. Батюшка нас за обряды не ругает, хотя, конечно, участвовать в них не собирается. Даже не видел ни разу, как мы их проводим, — невозмутимо улыбается Елена Петровна. У нее самой на шее, под традиционным нарядом, прячется крестик, дома стоят иконы.

- Раньше в Карамас-Пельге было две улицы, и жили на них два рода. Один из них, мой, в XIX веке принял православие. Другой род остался в язычестве. Но по сути дела и мы, крещеные, остались язычниками...

Мы заинтересованно молчим. Вздохнув, Елена Петровна обводит взглядом стены, увешанные оберегами, словно в поиске подсказки. К нашей радости, она еще не успела овладеть разговорными навыками экскурсовода.

– Как бы вам объяснить?.. Понимаете, удмурты народ мирный, мы не привыкли из принципа бороться за какую-то абстрактную идею. Вот пришла к нам новая вера, государственная. В ней были Бог-отец, Бог-сын и Святой Дух. Был мир живых и мир мертвых, которых поминали. А что у нас? Почти то же самое: три главных божества — Инмар, Кылчин и Куазь, те же молитвы за здравие живых и за упокой мертвых... Формы разные, а суть едина, и бог един. Мы христианского бога не предаем, совершая свои обряды — скорее это можно назвать одной из форм общения с ним и с нашими предками.

Елена Петровна трогательно медлит, подбирая слова — жителям Карамас-Пельги симбиоз двух вер представляется настолько естественным, что пока никто не научился доходчиво объяснять чужакам, как он «работает». Да и поди сейчас разберись, кто в деревне язычник, кто православный, а кто не верит ни в бога, ни в черта. Одни исполняют языческие обряды и ходят в церковь, другие в обрядах участвуют по привычке, третьи обрывают все связи и уезжают с концами, ведь ни один бог еще не помог создать в Карамас-Пельге новые рабочие места.

Удивительным кажется другое: как древние языческие верования смогли пережить и массовую христианизацию удмуртов-вотяков в XIX веке, и советскую власть с ее верой в единую всемогущую партию. На самом деле, в дореволюционной России на языческие пристрастия вотяков смотрели как бы сквозь пальцы: обрусение удмуртов и так шло весьма успешно мирным путем колонизации. Хлеба стране дают — и ладно. Пока в 1892 году на всю страну не погремело кровавое «мултанское дело»: группу удмуртов из села Старый Мултан обвинили в ритуальном убийстве крестьянина Матюнина, то есть речь шла о человеческом жертвоприношении языческим богам.

Тут бы и могла закончиться история вотяцкого язычества — мерзость какая в просвещенной России XIX века! Но страна оказалась воистину просвещенной: обвиняемых полностью оправдали, а в защите вотяцких крестьян принимали участие такие знаменитые люди как писатель Владимир Короленко, адвокат Анатолий Кони, просветитель Григорий Верещагин. Дело оказалось сфабрикованным с понятной, особенно в наши дни, целью: захват чужой собственности.

А в советское время основная борьба разворачивалась на фронтах массовых религий, так что на странные обряды удмуртов махнули рукой — какой-то сельский архаизм, да еще и не везде сохранившийся, угрозы государственной идеологии не представляет.

- У нас председателем колхоза долгое время был один армянин. Так в засушливые месяцы он специально давал бабушкам мясо и велел идти варить обрядовую кашу, молиться, чтобы дождь пошел и урожай не погиб, — отвечает Елена Петровна на вопрос о «гонениях» в Карамас-Пельге. И, как само собой разумеющееся, добавляет: «Тут же дожди начинались».

Но «мултанское дело» не забылось: Елену Петровну и местных бабушек до сих пор спрашивают, приносят ли сейчас в Карамас-Пельге людей в жертву. Наученные постоянным общением с отечественными туристами, они привыкли отвечать на этот бестактный вопрос спокойно и обстоятельно: в жертву приносят только домашний скот и птицу, таким образом мертвых благодарят за помощь живым. А глупым туристам ничего не грозит. С непривычки, правда, и про жертвенных куриц слушать страшновато, особенно когда Елена Петровна, убирая со стола грязные тарелки, шепчет себе под нос как напоминание: «Так, до Петрова дня надо не забыть кровь дать».

С чужаков-туристов спрос невелик, но есть один «нюанс», о котором в деревне говорить не любят. В просвещенной Удмуртской республике XXI века коренных жителей на бытовом уровне считают… колдунами. Здесь можно услышать предупреждение, высказанное со всей убедительной серьезностью, что бабушка-одуванчик способна наложить проклятие, а с удмуртками лучше не ругаться, а то мужа приворожат и уведут. Некоторые даже отказываются пить кумышку, считая, что в нее удмурты заговаривают все свои беды.

- Ведуны у нас есть, не буду этого отрицать, — хитро улыбаясь, говорит Елена Петровна. — Но ведь есть колдуны плохие и хорошие, последних обычно знахарями называют. Это название хорошо передает наше понятие о добром ведуне — он должен «знать слово». Так о нем и говорят: «Он лечит то-то и то-то, потому что знает слово». Черную магию, которая приносит зло, мы сами не принимаем, черные колдуньи у нас — изгои, не зря внучек таких ведьм не брали в жены раньше…

Две бабушки, пришедшие с нами познакомиться и разделить ужин, согласно кивают — сами они все понимают, но по-русски говорят с трудом. Со смехом признаются, что среди них ведуний нет, а жаль.

- Моя бабушка, например, лечила ожоги. Только ожоги — потому что знала «слово», вылечивающее такие раны. Однажды, когда еще маленькая была, я обожглась кипятком, да сильно так, что на ноги было страшно смотреть. Бабушка принялась меня лечить: мазала раны барсучьим жиром, плевала на них и что-то приговаривала постоянно. Раны исчезли, даже следа не осталось, — Елена Петровна рассказывает эту историю как обычный эпизод из своего детства, и даже нам начинает казаться, что выздоровление после лечения словом и плевками абсолютно естественно. — Отец мой знал «слово» от пожаров. Если где дом загорался, его звали. Он приходил, заговаривал пожар, и огонь на другие усадьбы не переходил. Бабушка мне хотела перед смертью «слово» передать, но я молодая была, мне не до того было…

Указывать на ведунью или ведуна в деревне не принято — эта информация передается от одних заинтересованных лиц другим. Тем не менее, русские, преодолев суеверный страх и православные «правила», о знахарках узнают и едут со всех концов республики в самые отдаленные деревни за помощью — лечиться, снимать венец безбрачия или порчу.

В отличие от ведунов, жрецы к магии отношения не имеют. Жрецы — самые уважаемые в деревне мужчины, их роль — главная в проведении обрядов в священной роще — луде, и во время жертвоприношений. Проводить обряды в родовом куалá — святилище не одной семьи, а целого рода, которое располагается в конце улицы или в лесу, — тоже может только жрец.

- В нашей деревне родовые куала не сохранились, но у многих в усадьбах еще стоят семейные, их в теплое время года как летнюю кухню используют. Это нормально, раньше тоже так было: чтобы лишний раз в доме печку не топить, там на очаге готовили, — Елена Петровна предваряет наш вопрос об уместности супа в святилище. Она зовет нас во двор Центра удмуртской культуры — посмотреть куала, воссозданный для туристов в просветительских целях. Без подсказки невозможно понять, что так выглядит священное для семьи место: обычный маленький сруб да крыша с зазором, чтобы дым от очага быстрее выходил.

Карамас-Пельга. Семейное святилище-куала. Фото: Павел Пелевин / Strana.ru. Strana.Ru
Карамас-Пельга. Семейное святилище-куала. Фото: Павел Пелевин / Strana.ru

На улице, оказывается, уже вечер — теплый, пахнущий луговыми травами. Поют птицы, на небе зажигаются большие, как спелые яблоки, звезды.

- Много лет назад один председатель колхоза предписал куала, которое на этом месте стояло, разобрать на дрова. В этой усадьбе никто не жил тогда — семью раскулачили и выселили. Усадьба стояла заброшенная, пока мы здесь дом ремесел, а потом центр культуры не открыли. Так вот, куала разобрали и увезли. А потом человек, семье которого это святилище принадлежало, пришел к председателю с топором. И отрубил ему голову.

От неожиданности мы можем только таращить глаза на рассказчицу — благостная атмосфера летнего деревенского вечера и ровный голос Елены Петровны никак не предвещали кровавой развязки.

- Того человека посадили, из тюрьмы он так и не вышел. Что им двигало в тот момент, никто сказать не может. А на месте куала высадили березы — это наше священное дерево, — следуя за взглядом Елены Петровны, поднимаем глаза на кроны, которые за эти годы успели вымахать ввысь на несколько десятков метров. — Тут одна ветка нам покоя не давала, грозила сломаться и упасть кому-нибудь на голову. Председатель нашего поселения волевым решением заставил местных ребят ее спилить… — «хэппи энда» в этой истории мы уже не ждем, и правильно делаем: — В тот же день, когда ветку спилили, председатель сам, случайно, отрубил себе палец.

Свадьба молодых

Невесту родители жениха выбирают из другого рода, чтобы не смешивалась кровь. Нужно проверить ее родословную: если в предках у невесты нет ведуний и злых колдунов, она считается годной.

Удмуртскую свадьбу гуляют неделю. Если начинают празднество у жениха, то и закончить должны у него в доме. За неделю нужно обойти все дома в деревне. Во время девичника невеста с подружками шьет полог, которым потом закрывают постель новобрачных. Вечером зовут малышей — братьев, сестер, детей подруг, и кормят их обрядовой кашей, молясь, чтобы у молодых было большое и здоровое потомство.

Каждый день свадьбы сопровождается обрядами. Основными считаются обряд одевания невесты — когда ей в знак новой, замужней жизни повязывают на голову платок-чалму, полностью закрывающий волосы, и обряд купания невесты — гости обливают молодую водой из ведер. Венчаться в церкви считается необязательным.

На свадьбе невеста должна продемонстрировать, какая она стряпуха. В доме жениха она печет на всех гостей табани — ритуальные блины на дрожжевом тесте. В это время друзья жениха забираются на чердак, закрывая печную заслонку, так, что весь дым идет в дом. По правилам, в качестве выкупа им должны послать на чердак четверть кумышки, тогда они отодвигают заслонку. Гости могут потребовать кумышку, которую заготовили для жениха на его младенческой свадьбе.

- Самое странное, что именно такая, понятная всем свадьба у нас уже и не справляется. Я еще двадцать лет назад замуж по старинке выходила — в нашем, традиционном платье, с табанями и гульбой всей деревней. У моей сестры на свадьбе эту заслонку закрывали, весело было. А сейчас наша молодежь предпочитает расписаться в ЗАГСе, сходить в ресторан, а на второй день в деревне шашлыки устроить, — Елена Петровна режет табани на четыре части и ставит к ним пиалу с зыретом — молочным киселем. Табани пекут не только на свадьбах, но и по всем более или менее важным поводам — будь то приезд гостей или поминки.

- Я в июне на республиканском семинаре представила программу «Удмуртская свадьба». Чтобы к нам после регистрации молодожены приезжали и мы бы для них обряды проводили — то же одевание или купание невесты. В национальных костюмах, с песнями. У них же всегда время есть до ресторана — можно все красиво устроить. Мы хоть как-то традицию сбережем, да и людям запомнится такая свадьба, ведь мы ее готовы для всех делать, будь ты удмурт, русский или татарин, — на минуту Елена Петровна прерывает свой неторопливый рассказ, чтобы дать указания своему помощнику — на вечер нам топят баню по-черному.

Свадьба наоборот

«Свадьбу наоборот» человеку проводят родственники после его смерти. Устраивают свадьбу, когда проходят годины — год после похорон, или несколько лет, в день поминок. Нельзя сказать вслух, что собираешься сделать свадьбу наоборот и не провести ее — мертвые напомнят тебе об обещании, например, явятся во сне.

Если покойник — мужчина, нужны голова и ноги коня. Если женщина — коровы. Старший рода кладет голову в котел и варит ее целиком. Мясо после варки не должно отделяться от черепа.

К тому, кто устраивает свадьбу, приходят гости — и родственники, и друзья. При входе стоят две чаши, туда бросают еду мертвым — печенье, конфеты. Одна чаша для того, у кого свадьба, другая — всем усопшим, их таким образом поминают. В доме накрыт стол, пришедшие угощаются. Потом выбирают одного мужчину (кто соглашается), которого переодевают невестой. Заранее для усопшего шьют свадебный наряд размером как на куклу — для женщины маленькое платье, мужчине рубаху и штаны.

На пол кладут перину, переодетый невестой мужчина садится на нее, рядом ставят голову и ноги животного и картонную воронку, в которую ссыпают еду для покойника, гости кидают сверху мелочь. Родственники рассаживаются по периметру перины и молятся. «Невеста» угощает всех кумышкой.

Готовят сани с бубенцами. В них сажают мужчину-невесту, кладут воронку с едой, голову, ноги. С веселыми обрядовыми песнями ряженого везут в священную рощу, расположенную рядом с кладбищем. Разжигают костер, на дерево вешают голову, ноги, воронку и свадебный наряд. Когда костер гаснет, песни петь перестают и расходятся по домам. Приходить на это место молиться и просить что-то у предков не принято, оно предназначено только для свадьбы наоборот.

Об этом обряде гостям стараются рассказать прежде, чем они отправятся самостоятельно разгуливать по Карамас-Пельге. Кладбище и священная роща-луд, заросшая крапивой по пояс, находятся на окраине деревни, там, где дорога уходит в лес. Можно пройти мимо, не приглядываясь, но белые черепа животных, висящие на деревьях, словно светятся через листву, приковывая к себе взгляд. По спине пробегает неприятный холодок.

Карамас-Пельга. Священная роща (луд), в которой проходит обряд свадьбы наоборот<br>Фото: Павел Пелевин / Strana.ru. Strana.Ru
Карамас-Пельга. Священная роща (луд), в которой проходит обряд свадьбы наоборот
Фото: Павел Пелевин / Strana.ru

- Да это совсем не страшный обряд! Мы же делаем так, чтобы покойнику на том свете было хорошо, чтобы у него была еда, добрый конь или корова-кормилица. Он ждет эту свадьбу. У нас как-то казус вышел — мужик, который должен был голову варить, с утра навеселе был. И собаки у него стащили одну из лошадиных ног. Так и повесили на дерево — голову и три ноги. А матери, которая эту свадьбу для погибшего сына устраивала, он потом во сне явился и все ругался, кто конь хромает. Пришлось обряд заново проводить, — судя по широкой улыбке Елены Петровны, казус и впрямь вышел забавным. — Да вы сами приезжайте как-нибудь к нам на свадьбу наоборот, увидите — проходит она весело!

Стараниями Елены Белослудцевой туристов в Карамас-Пельге стали пускать почти на все обряды. Можно увидеть даже жертвоприношения, во время которых «пускают кровь». Закрытыми остаются только некоторые ритуалы, например, подношение обрядовой каши священным деревьям, которое совершается на следующий день после Пасхи.

- Я думаю, чем больше мы сами про себя расскажем, тем меньше про нас будут сочинять небылицы. Карамас-Пельга — не показательная деревня. В республике есть и совсем не языческие удмуртские села, есть и такие, где язычество до сих пор очень закрытое. Например, в деревне Варклет-Бодья, она тут неподалеку, даже нас, соседей, не пускают в священную рощу. А наши жители согласны показывать обряды туристам и журналистам — мы хотим рассказать о своих традициях, мы ими гордимся. Конечно, есть и практическая сторона вопроса — туристы приносят деревне доход, с работой на селе сейчас сами знаете как. Я вот тоже не могла представить, что буду про обряды и традиции людям рассказывать, в Карамас-Пельгу я лет десять назад вернулась, а в селе, где жила после свадьбы с мужем, председателем была, — ухмыляется Елена Петровна.

Рассказывая «про обряды и традиции» удмуртов, Елена Белослудцева делает еще одно хорошее дело, о сути которого чужаку трудно догадаться, а деревенские об этом, как и о колдовстве, говорить не любят. В XIX веке бытовала поговорка «Вотяк бежит от русского как мышь от кошки», но теперь ситуация иная: попадая в мощную русскоязычную среду — как правило, городскую, — удмурты скрывают свое происхождение, молодые люди предпочитают записываться и называться русскими. Согласно переписи 2010 года, удмурты составляют лишь 28% населения Удмуртии.

«Волосы и глаза обыкновенно светлые (всего чаще рыжие); нос небольшой; скулы выдающиеся, щеки впалые; лицо обыкновенно в веснушках; разрез глаз узкий; … вообще черты лица, свойственные финскому племени», — описание внешности вотяков, составленное этнографами XIX века, подходит многим представителям «славянского племени». Тем не менее, еще в советском ХХ веке принадлежность к коренному народу начали воспринимать как социальный ограничитель: «русскость» открывала больше возможностей, а знание родного языка и традиций тянуло назад, в «дремучее» деревенское прошлое.

…Елена Петровна берет рюмку покойников, которая стоит в центре стола, и разливает из нее кумышку нам по стопкам. От мертвых — живым. Бабушка Джакы Апай поднимает тост, эмоционально произнося что-то на удмуртском. Потом останавливается, обращается к нам и твердо произносит по-русски: «Я хочу, чтобы удмурты наконец перестали себя стесняться». Лихо выпивает кумышку и громко, насколько еще позволяют старческие легкие, заводит веселую свадебную песню. Природа так сказала: сойке положено петь.

Связанные места

в путеводителе

Rambler's Top100