Войти / Зарегистрироваться

как пользователь «Страны»

как пользователь соцсетей

Сайт не сможет открыть доступ к вашим личным сообщениям и видеть пароль.

Войти / Зарегистрироваться

как пользователь «Страны»

как пользователь соцсетей

Сайт не сможет открыть доступ к вашим личным сообщениям и видеть пароль.

Обратная связь

Все поля обязательны для заполнения

Киев-город Михаила Булгакова

Переселившись в другую столицу, Булгаков не хотел и не мог забыть Киева. Он с детства впитал в себя его нарядное великолепие, все повороты мудреных городских закоулков.

Знаете, что Михаил Булгаков относил к достопримечательностям города Киева? «Это киевские вывески. Что на них только написано, уму непостижимо... Нельзя же в самом деле отбить в слове «гомеопатическая» букву «я» и думать, что благодаря этому аптека превратится из русской в украинскую. Нужно, наконец, условиться, как будет называться то место, где стригут и бреют граждан: «голярня», «перукарня», «цирульня», или просто-напросто «парикмахерская»!».

Но брюзжание в постреволюционных очерках никогда не собьет читателя с толку: этот город Булгаков любил больше всего на свете.

Москву он тоже любил — и метко описал шумный, суетливый город и нравы его жителей. Но родился-то Булгаков в Киеве, и сам называл себя — «провинциал». Переселившись в другую столицу, Булгаков не хотел и не мог забыть Киева, он с детства впитал в себя все его нарядное великолепие, каждый закат и каждую ароматную ночь, все повороты мудреных городских закоулков. «Город прекрасный, город счастливый. Над развалившимся Днепром, весь в солнечных пятнах».

Все киевские дороги Булгакова ведут в дом, откуда они и берут начало — Андреевский спуск, № 13, «дом постройки удивительной». Здесь поселились Булгаковы — как и Турбины — «на улицу во втором этаже, а в маленький, покатый, уютный дворик — в первом». Семья жила тесно, но весело. Здесь всегда слышались смех и музыка.

Но уже в 1907 году отец Афанасий Иванович, профессор богословия, умер, оставив Варвару Михайловну вдовой с семью детьми. Она сумела дать им всем образование, воспитать их и научить бесценным качествам — упорству, надежде на лучшее и чувству юмора.

Но — стоит снова вернуться в этот чудный дом, а пока вперед, тропой молодого Миши Булгакова в самый центр. Тут, на пересечении бульвара Тараса Шевченко и Терещенковской, величаво высятся желтые стены той самой, белогвардейской, Гимназии — «стовосьмидесятиоконным, четырехэтажным громадным покоем» окаймляющей площадь.

«Четырехъярусный корабль, некогда вынесший в открытое море десятки тысяч жизней», раньше занимал целый квартал на тогда еще Бибиковском бульваре, вместе с садом и плацем, на котором заливали на зиму каток. Отсюда все началось и у юного Миши, вихрастого белокурого мальчика, который был главным заводилой на ежегодных отчаянных драках между отделениями гимназистов. Отсюда, с этого плаца, смотрели на Алексея Турбина пушки мортирных орудий.

Уже позже военные историки, очарованные зимней дымкой «Белой гвардии», решат восстановить историческую справедливость. Ни студентов, ни уж тем более мортирного батальона тут и в помине не было, и быть не могло. Все учащиеся тогда, в разгар Гражданской войны, уже несколько месяцев как были на фронте, и все, несмотря на юный возраст, уже умели стрелять. Здесь, как выяснилось, было воинское подразделение гимназистов, 17-летних мальчишек, в боевом сопровождении пары пушек. И здесь служил врачом Алексей Турбин.

Через дорогу — массивными колоннами смотрящее на парк нерушимое здание Киевского университета. Чем он известен, ответит вам любой киевлянин — яркими, почти демоническими пурпурными стенами. Построенный итальянским архитектором Пиретти по приказу Николая I, университет был такого «пожарного» цвета изначально, и выбрал его сам император — а вовсе не потому, что стены покраснели за революционные выступления.

Сюда, через дорогу от родной Первой императорской киевской гимназии, «переходит» и сам Булгаков. В 1909 году мечта гимназиста сбылась — он стал студентом медицинского факультета. «О, восемь лет учения! Сколько в них было нелепого и грустного, отчаянного для мальчишеской души, но сколько было радостного… Но зато и весна и грохот в залах, гимназистки в зеленых передниках на бульваре, каштаны и май, и, главное — университет, значит жизнь свободная, — понимаете ли вы, что значит университет? Закаты на Днепре, воля, деньги, сила, слава».

Все это пришло к Булгакову, как ему казалось, вместе с профессией врача. Он стал Миша-доктор, как его ласково прозвали в доме на Андреевском. Таким же умелым и старательным доктором, как герой «Записок врача», таким же ответственным и горячим, как Алексей Турбин, таким же, как профессор Преображенский — именно отсюда, кстати, и вынес Булгаков его образ.

Вдоль по бульвару Шевченко — и справа вырастает, как на евангельских картинах, круглый желтый собор с сияющими звездами на лазорево-синих куполах. Собор Святого Владимира.

В Киеве не счесть церквей, но этот собор обладает какой-то удивительной духовной мощью настоящего религиозного искусства. Сюда за руку приводил Мишу отец, профессор духовной академии, и маленький гимназист удивленно раскрывал рот и запрокидывал голову на ускользающие ввысь стены, сплошь покрытые фресками и замысловатыми врубелевскими орнаментами.

Если зайти в левый неф храма, вблизи от царских врат слева, в полутемной нише можно увидеть покрытую подпотолочным неясным туманом фреску. Кто это? Неужели... Несомненно, Понтия Пилата вы узнаете сразу — в белом плаще с кровавым подбоем. «Ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат...».

На фреске польского художника П.А. Сведомского «Суд Понтия Пилата» все герои словно сошли со страниц «Мастера и Маргариты». Вот Иешуа, со склоненной головой, и сам прокуратор, сидит «как каменный», да и Марк Крысобой здесь. Даже писец, согбенный, записывает их слова в углу. Все совпадения у Булгакова не случайны, и иногда даже пробегает мороз по коже в стенах величественного храма, посреди мрамора, золота и масляного тумана от свечей — не подслушивает ли кто под балконом?

То, что все истории Михаил Афанасьевич брал из реальной киевской жизни, подтверждают многочисленные забавные — и не очень — случаи. Например, в здании на пересечении улиц Богдана Хмельницкого и Пирогова раньше помещался анатомический театр. У театра, как полагается, был сторож — человек небогатый, но честный и веселого нрава. Пришла пора, и дочка сторожа засобиралась замуж. Когда встал вопрос, где гулять свадьбу — а на ресторан, понятно, денег не было — сердобольный отец предложил: «Сыграем, может, у меня? А что, места полно — и зала заседаний, и лекторская аудитория, простор вона какой. Да и чисто опять же, стерильно».

Созвали гостей, начали выпивать, закусывать, потянуло в пляс, а там уж и вечер — свечи зажгли. Жильцы соседних домов, ничего о свадьбе дочки сторожа не слыхавшие, тот вечер помнили еще очень долго — известно ведь, кто живет в анатомическом театре. Как знать, ведь подобный сюжет, наделавший в Киеве тогда много шуму, уж очень похож на настоящий бал у Сатаны.

Если немного пройти по улице Хмельницкого, то на перекрестке с Лысенко мы попадем туда, откуда начал свой роковой бег Алексей Турбин, а именно — в магазин мадам Анжу. «Магазин «Парижский Шик» мадам Анжу помещался в самом центре Города, на Театральной улице, проходящей позади оперного театра, в огромном многоэтажном доме, и именно в первом этаже. Три ступеньки вели с улицы через стеклянную дверь в магазин».

В дореволюционные времена здесь действительно был магазин — только прокатных костюмов, а мадам звали просто Ольгой. Три ступеньки сегодня так и ведут туда, но нынче тут вовсе не штаб мортирного дивизиона, а плакаты по обе стороны двери призывают приобщиться к классике шикарной французской галантереи — что-то ближе к Парижскому Шику.

Отсюда Алексей Турбин черным ходом выбегает в лабиринт киевских улочек.
Эта сеть, надо сказать, — вовсе не плетеное кружево узких европейских переулков, и даже не хитросплетения московского бульварного центра. В Киеве есть совершенно особенное измерение пространства, благодаря тем холмам, на которых стоит город. Зайдя в дом и поднявшись на 5-й этаж, можно открыть окно на уровне земли. Здесь дворики в самом центре разделены отвесными обрывами, поросшими черемухой, здесь везде убегают вниз и вверх узенькие лестницы, здесь постоянно приходится либо подниматься в горку, либо катиться с нее. У Алексея Турбина был шанс затеряться как раз благодаря отвесным спускам с дворов улицы Лысенко на Ярославов Вал. Но он выныривает у Золотых Ворот и делает несколько роковых шагов к улице Владимирской, а снизу, с Прорезной, уже бегут на него десятки серых шинелей.

За отчаянием Турбина зорко следили вылепленные на фасаде лица — что за чертовщина, скажет кто-то, откуда на таком богатом фасаде морды с рожками и бородками. Между тем, это здание — на углу Прорезной — обошлось владельцу в два с лишним раза дешевле, чем его великолепный декор. Здесь, в первом этаже с большими витринами, ныне пыльными и пустыми, 100 лет назад была знаменитая кондитерская «Маркиза», пирожные из которой на столе у Елены Турбиной служили демонстрацией вполне серьезных намерений героя Шервинского.

Мало-провальная, а на самом деле — Малоподвальная улица в Киеве была «заветным, искомым местом» у Булгакова, «самая фантастическая улица в мире». Здесь жила Ирина Най-Турс, сюда, волнуясь, к ней ходил Николка Турбин, в местных подворотнях была спасена жизнь Алексея. Крутая, с изгибами улица в будний и выходной день пуста и тиха, и не верится даже, что вот за поворотом — уже центральная площадь города.

Кстати, когда-то на Крещатикской площади — теперь Майдан Незалежности — высился памятник Петру Аркадьевичу Столыпину, которого в 1911 году смертельно ранили в киевском оперном театре. Монумент простоял недолго, память министра осквернили, буквально, повесив памятник за голову на веревке. Вместо него был водружен — вариантов тогда было не так уж много — Карл Маркс. И Булгаков пишет: «Нет. Слов для описания черного бюста Карла Маркса, поставленного перед Думой в обрамлении белой арки, у меня нет. Я не знаю, какой художник сотворил его, но это недопустимо. Необходимо отказаться от мысли, что изображение знаменитого германского ученого может вылепить всякий, кому не лень. Трехлетняя племянница моя, указав на памятник, нежно говорила:
 — Дядя Карла. Церный».

Через Майдан Незалежности вверх — по Костельной улице до Владимирской горки.

Здесь, аккурат возле костела, сто лет назад стоял круглый павильон с той самой панорамой «Голгофа». В классном журнале Булгакова сохранились целых три записи о походах на эту рисованную голгофу. Павильон простоял ровно до революции — полотно было исколото штыками красноармейцев, а остатки его пошли на бесплатные холсты для студентов-художников. Но панорама навсегда врезалась в память писателя. Отсюда он возьмет весь свой знаменитый иерусалимский пейзаж, всю эту пыльную, сухую горячую картину каменной пустыни и последнего пути Христа в «Мастере и Маргарите» — так ни разу в Иерусалиме не побывав.

Нечистая сила бок о бок с евангельскими сюжетами — такова, бесспорно, характерная эклектика булгаковского повествования. Тому, кто вырос в Киеве, такое соседство будет вполне понятно, ведь концентрация ведьм на квадратный метр здесь всегда зашкаливала! Одних только Лысых гор в Киеве насчитывалось пять штук. Отсюда и вера в то, что река, в которой купалась Маргарита, где она проходила свое ведьминское крещение — и есть Днепр, с его соснами и ивами, и меловым откосом, и как раз рядышком Лысая гора. Да и не только она — знаменитый Дом с химерами архитектора Городецкого на Банковой улице полон русалок, лягушек и других химер. И снова — мороз по коже.

Но прочь лукавые мысли — мы на Владимирской горке, которую Булгаков называл «самым лучшим местом на земле». Когда-то этот трехъярусный парк стал первым бесплатным парком в Киеве, впервые тут пустили электрический трамвай. Вид с горки ошеломляет, он уж описан десятки и сотни раз — за аллеей, когда закончится листва и отступит чуть назад Святой Владимир, открывается перед вами во всем своем могучем великолепии Днепр, рука вначале тянется к фотоаппарату, но хочется сперва вдохнуть полной грудью всю эту широту, все эти закаты и рассветы.

«Весной зацветали белым цветом сады, одевался в зелень Царский сад, солнце ломилось во все окна, зажигало в них пожары. А Днепр! А закаты!... Зеленое море уступами сбегало к разноцветному ласковому Днепру. Черно-синие густые ночи над водой, электрический крест Св. Владимира, висящий в высоте... Словом, город прекрасный, город счастливый. Мать городов русских».

Крест, который держит в руках Святой Владимир, всегда служил для Булгакова символом света и маяком во тьме. Электрическим же он стал тогда, когда в начале века в него вкрутили лампочки по периметру. Говорят, у креста была и другая «функция»: он служил ориентиром для тех, кто кутил ночи напролет в притонах на Трухановом острове на другом берегу и впотьмах возращался на освященный берег.

Вдоль Днепра, над Подолом — и мы снова приходим на Андреевский спуск. Сегодня эта особенная улица, прозванная ленивыми иностранными туристами «feetbreaker» (с англ. буквально — «ноголом») за оставшуюся еще с незапамятных времен брусчатку. Здесь можно купить все, от грошовых сувениров до раритетного патефона. Теперь в доме № 13 действует музей. Фасад дома остался в первозданном виде, и стоит зайти за угол — вот он, узкий простенок, где прятали Турбины сверток с револьвером.

А от булгаковского быта здесь остался десяток фотографий, писем, коллекция бабочек, один стул и знаменитая зеленая лампа. Остальное зачем-то выкрашено в больничный белый цвет и выдается за предполагаемую обстановку. Все это никак не ассоциируется с писателем и даже навевает легкую грусть, но сотрудники изо всех сил пытаются поддерживать дух жившей когда-то здесь веселой булгаковской семьи. Под табличкой «Алексеевский спуск, 13» — ровно как в «Белой гвардии» — регулярно проходят чаепития и журфиксы. И сидит на скамеечке рядом с родным домом бронзовый Михаил Афанасьевич. Благосклонно позволяя с собой фотографироваться и даже потирать себе бронзовый нос, он будто думает: «Эх, жемчужина — Киев! Беспокойное ты место!..».

Rambler's Top100