Войти / Зарегистрироваться

как пользователь «Страны»

как пользователь соцсетей

Сайт не сможет открыть доступ к вашим личным сообщениям и видеть пароль.

Войти / Зарегистрироваться

как пользователь «Страны»

как пользователь соцсетей

Сайт не сможет открыть доступ к вашим личным сообщениям и видеть пароль.

Обратная связь

Все поля обязательны для заполнения

Сережа и его Сидора

Нити судьбы, связавшие Есенина и Дункан, до сих пор прочны – история любви стареющей американской танцовщицы и молодого рязанского поэта стала частью нашей памяти.

То ли творческий мир Москвы 1920-х был исключительно тесен, то ли жизнью великих и впрямь управляет фатум, но в и без того насыщенном событиями 1921 году в столице встретились юный поэт из Рязани и стареющая американская танцовщица. Местом встречи стал дом, по иронии той же судьбы ныне известный как «булгаковский»: дом Пигита на Большой Садовой, 10, где в том же 1921-м году обитал Михаил Булгаков, проклиная одну «нехорошую квартиру». Впрочем, Булгакова с историей поэта и танцовщицы связывает только этот московский адрес — Михаил Афанасьевич современных ему рифмоплетов недолюбливал, разве что позже сделал «последнего поэта деревни» одним из прототипов Ивана Бездомного, но на этом все.

В роли посланника судьбы выступил человек, сегодня почти забытый — театральный художник Георгий Якулов, владелец мастерской в будущем «булгаковском» доме. Но в те годы Якулов, оформлявший премьеры крупных московских театров, был весьма популярен, а его мастерская славилась как место сборищ всех около- и творческих личностей. Именно там, в пыльных коридорах полубогемной «интеллигентской» квартиры, началась история любви и отчаянья Сергея Есенина и Айседоры Дункан.

Айседора только приехала в Москву, и Якулов пригласил ее с Ильей Шнейдером — секретарем, близким другом и автором эмоциональных мемуаров об отношениях поэта и танцовщицы — в гости, больше чтобы показать заморскую жар-птицу в собственных интерьерах.

«Появление Дункан вызвало мгновенную паузу, а потом — начался невообразимый шум. Явственно слышались только возгласы: «Дункан!»
Якулов сиял. Он пригласил нас к столу, но Айседора ужинать не захотела, и мы проводили ее в соседнюю комнату, где она, сейчас же окруженная людьми, расположилась на кушетке.
Вдруг меня чуть не сшиб с ног какой-то человек в светло-сером костюме. Он промчался, крича: «Где Дункан? Где Дункан?»
— Кто это? — спросил я Якулова.
— Есенин... — засмеялся он».

Продолжение знакомства — из воспоминаний Анатолия Мариенгофа:

«Она обвела комнату глазами, похожими на блюдца из синего фаянса, и остановила их на Есенине.
Маленький нежный рот ему улыбнулся.
Изадора легла на диван, а Есенин у ее ног.
Она окунула руку в его кудри и сказала:
— Solotaia golova!
Было неожиданно, что она, знающая не больше десятка русских слов, знала именно эти два.
Потом поцеловала его в губы.
И вторично ее рот, маленький и красный, как ранка от пули, приятно изломал русские буквы:
— Angel!
Поцеловала еще раз и сказала:
— Tschort!».

Дункан не говорила по-русски, Есенин не владел иностранными языками, и все же они «проговорили» жестами и полуфразами весь вечер, вполне понимая друг друга. «Он читал мне свои стихи, — говорила в тот вечер Айседора, — я ничего не поняла, но я слышу, что это музыка и что стихи эти писал génie!».

Знаки судьбы часто трансформируются в городские легенды, отпечатываясь в памяти улиц и переулков. Такую легенду оставила после себя первая встреча Сергея Есенина и Айседоры Дункан, легенду, в которой наши суеверные соотечественники усматривают мрачное — или прекрасное — предвестие их будущей судьбы. Покинув мастерскую Якулова, Есенин и Дункан, не в силах расстаться, ехали в пролетке с третьим пассажиром, Ильей Шнейдером, который и пересказал судьбоносное происшествие в своих мемуарах:

«Есенин затих, не выпуская руки Айседоры. Пролетка тихо протарахтела по Садовым, уже освещенным первыми лучами солнца, потом за Смоленским свернула и выехала не к Староконюшенному и не к Мертвому переулку, выходящему на Пречистенку, а очутилась около большой церкви, окруженной булыжной мостовой. Ехали мы очень медленно, что моим спутникам, по-видимому, было совершенно безразлично. Они казались счастливыми и даже не теребили меня просьбами перевести что-то...
Но в то первое утро ни Айседора, ни Есенин не обращали никакого внимания на то, что мы уже в который раз объезжаем церковь. Дремлющий извозчик тоже не замечал этого.
— Эй, отец! — тронул я его за плечо. — Ты что, венчаешь нас, что ли? Вокруг церкви, как вокруг аналоя, третий раз едешь.
Есенин встрепенулся и, узнав в чем дело, радостно рассмеялся.
— Повенчал! — раскачивался он в хохоте, ударяя себя по колену и поглядывая смеющимися глазами на Айседору.
Она захотела узнать, что произошло, и, когда я объяснил, со счастливой улыбкой протянула:
— Mariage...».

Церковь, «повенчавшая» Есенина и Дункан, — это маленький уютный храм священномученика Власия в Гагаринском переулке. Стоит до сих пор, правда, в совершенно неромантическом окружении многоэтажек.

…«Божественная босоножка», «царица жеста» — эти восторженные эпитеты к 1921 году слышались все реже, слава Айседоры на Западе клонилась к закату. Когда она получила приглашение из советской России, лично от наркома просвещения Анатолия Луначарского, Дункан «на крыльях прилетела», как заметил Анатолий Мариенгоф. «Царица жеста» помнила свой грандиозный успех у дореволюционной российской публики, к тому же под танцевальную школу для детей, которую она мечтала открыть, Луначарский пообещал ей — ни много ни мало! — отдать храм Христа Спасителя. Однако, ехидничал Мариенгоф, «очаровательный нарком надул ее. Вероятно, потому, что слишком смело, без согласования с политбюро, раздавал храмы танцовщицам. Я потом весело сочувствовал Айседоре: — Ах, бедняжка, бедняжка, в Большом Театре приходится тебе танцевать!».

Храмом танца Айседоры стал особняк на Пречистенке, дом № 20. Роль Дункан в истории этого особняка — еще один завиток судьбы, красивое совпадение, которое в свое время весьма позабавило заморскую танцовщицу.

В начале ХХ века в доме на Пречистенке поселился миллионер Алексей Константинович Ушков, владелец чайной компании «Губкин и Кузнецов», торговавшей чаем и в России, и в Лондоне, и в Индии, и даже в Китае. Промышленник, любитель искусства, человек широких взглядов, Ушков много тратил на благотворительность, покровительствовал московской филармонии и Большому театру. Там, в Большом театре, он встретил свою будущую жену, прима-балерину Александру Балашову. Для нее любящий супруг оборудовал в особняке на Пречистенке репетиционный танцевальный зал.

После 1917 года жизнь супругов по понятным причинам изменилась. Несмотря на близкое знакомство Балашовой с Борисом Красиным, назначенным на пост управляющего Музыкального отдела Наркомпроса РСФСР, и относительную неприкосновенность приближенной к высокому искусству четы, они все же приняли решение покинуть Россию. В Париже Ушков и Балашова поселились на rue de la Pompe, в доме, ранее принадлежавшем — вот оно, удивительное совпадение — Айседоре Дункан, ставшей новой хозяйкой зеркального танцевального зала в особняке на Пречистенке. Так две великие танцовщицы своего времени «обменялись» домами и городами — шутница Айседора назвала это «кадрилью».

Сюда, в особняк Айседоры на Пречистенке, вскоре перебрался Есенин из коммуналки в Богословском (ныне Петровском) переулке. Три комнаты в коммуналке в доме № 5 Есенин снимал со своим ближайшим другом Анатолием Мариенгофом — они жили одними деньгами и даже спали в одной кровати, когда на дворе было холодно. У народного любимца никогда не было собственного жилья — ни квартиры, ни тем более дома.

Поговаривали, что Мариенгоф страшно ревновал Сережу к новой, к тому же немолодой пассии. Он (как, впрочем, и многие другие) часто повторял, что это была не настоящая любовь, а так, очарование: «Есенин влюбился не в Айседору Дункан, а в ее славу, в ее мировую славу. Он и женился на ее славе, а не на ней — не на пожилой, несколько отяжелевшей, но еще красивой женщине с крашеными волосами... Айседора была женщина с умом тонким: изящным, острым и смелым... В эту пятидесятилетнюю женщину Есенин никогда не был влюблен...».

Мариенгоф утверждал даже, что Есенин «боялся остаться с ней — со своей женой — наедине, хоть на полчаса... А целовать эту пятидесятилетнюю женщину ему было полегче с пьяных глаз. Поэтому Есенин, в Балашовском особняке, и ел и пил и песни играл и читал стихи — со злостью. А под невесомое одеяло из гагачьего пуха, в широкую супружескую кровать карельской березы, ложился он во хмелю...».

Креативное московское общество, всегда обожавшее пересуды, называло союз стареющей, но все еще харизматичной танцовщицы и молодого «хулигана» Есенина «чудовищно скандальным». Даже Максим Горький, познакомившийся с четой Есениных-Дункан в Берлине, остался под впечатлением от этого отчаянного, романтического контраста, хотя выразил свои наблюдения более изящно:

«Эта знаменитая женщина, прославленная тысячами эстетов Европы, тонких ценителей пластики, рядом с маленьким, как подросток, изумительным рязанским поэтом являлась совершеннейшим олицетворением всего, что ему было не нужно. Тут нет ничего предвзятого, придуманного вот сейчас; нет, я говорю о впечатлении того тяжелого дня, когда, глядя на эту женщину, я думал: как может она почувствовать смысл таких вздохов поэта:
Хорошо бы, на стог улыбаясь,
Мордой месяца сено жевать!».

Наталья Крандиевская-Толстая, поэтесса, жена Алексея Толстого вспоминала: «Отношение Дункан ко всему русскому было подозрительно восторженным. Порой казалось: пресыщенная, утомленная славой женщина не воспринимает ли и Россию, и революцию, и любовь Есенина как злой аперитив, как огненную приправу к последнему блюду на жизненном пиру?».

Более чем 15-летняя разница в возрасте — тогда Айседоре минуло уже 45 лет, Есенину — 27, — несомненно, доставляла немало мучений танцовщице, у которой многое осталось в прошлом: и очарование молодого гибкого тела, и новизна ее таланта, и громкая слава, и востребованность у публики. «Она была еще хороша, но в отношениях ее к Есенину уже чувствовалась трагическая алчность последнего чувства». Анатолий Мариенгоф со смесью злости и восхищения писал: «Есенин был ее повелителем, ее господином. Она, как собака, целовала руку, которую он заносил для удара, и глаза, в которых чаще чем любовь горела ненависть к ней. И все-таки он был только партнером, похожим на тот кусок розовой материи, безвольный и трагический. Она танцевала. Она вела танец».

Крандиевская-Толстая описывает дни, проведенные вместе с Есениным и Дункан в Берлине — эти встречи в ресторанах, в луна-парке современники припоминают с особой, почти непристойной пронзительностью:

«Голова Айседоры лежала на плече у Есенина, пока шофер мчал нас по широкому Курфюрстендаму.
— Mais dis-moi souka, dis-moi ster-r-rwa... — лепетала Айседора, ребячась, протягивая губы для поцелуя.
— Любит, чтобы ругал ее по-русски, — не то объяснял, не то оправдывался Есенин, — нравится ей. И когда бью — нравится. Чудачка!
— А вы бьете? — спросила я.
— Она сама дерется, — засмеялся он уклончиво.
— Как вы объясняетесь, не зная языка?
— А вот так: моя — твоя, моя — твоя... — И он задвигал руками, как татарин на ярмарке. — Мы друг друга понимаем, правда, Сидора?».

После того, как их расписали в Хамовническом ЗАГСе 2 мая 1922 года — при этом оба захотели носить двойную фамилию Есенин-Дункан — Айседора, смущаясь, шепотом попросила Шнейдера поправить в ее паспорте дату рождения:

«Она стояла передо мной, смущенно улыбаясь и закрывая пальцем цифру с годом своего рождения, выписанную черной тушью...
— Ну, тушь у меня есть... — сказал я, делая вид, что не замечаю ее смущения. — Но, по-моему, это вам и не нужно.
— Это для Езенин, — ответила она. — Мы с ним не чувствуем этих пятнадцати лет разницы, но она тут написана... и мы завтра дадим наши паспорта в чужие руки... Ему, может быть, будет неприятно...».

Вскоре выяснилось, что неприятен Есенину не столько возраст жены, сколько ее мировая слава — угасающая, но вовсе не угасшая. На следующий день после свадьбы супруги отбыли в путешествие по Европе и Америке, которое обернулось для «рязанского поэта» затяжной (почти полтора года) мучительной пыткой. За Дункан, как ее длинный шифоновый шарф, тянулся шлейф известности. Везде, особенно в Европе, ее встречали как звезду, а его — как молодого мужа немолодой знаменитости. Европейская снисходительность, американская прямолинейность; английский, французский, немецкий языки, которых Есенин не знал — все это давило на него невыносимо. «Дрянь ужаснейшая», писал он друзьям в Россию об Америке, «тоска смертная, невыносимая, чую себя здесь чужим и ненужным». По возвращении на родину он, как «рязанская баба», целовал родную землю.

Кроме того, что, как писал друг Есенина, скульптор и художник Сергей Коненков, «за эти полтора года Есенин раздобрел, стал краситься и пудриться, и одежда на нем была буржуйская», он стал много и горько пить, и, казалось, совсем потерял какие-либо чувства к Айседоре. Особняк на Пречистенке опустел — Есенин снова съехал к Мариенгофу в Богословский. После ссор, битой посуды, ночных преследований и череды скандалов, от которых гудел весь город, Дункан уехала в Кисловодск. Супруги, тем не менее, обменивались письмами — короткими и трогательными с ее стороны, сухими и отрывистыми с его.

«Москва Пречистенка 20; Есенину
[из] Кисловодска...
Дарлинг очен грустно без тебя надеюс скоро
приедеш сюда навеки люблю ИЗАДОРА»
(22 августа 1923).

«Дорогая Изадора! Я очень занят книжными делами, приехать не могу. Часто вспоминаю тебя со всей моей благодарностью тебе. С Пречистенки я съехал сперва к Колобову, сейчас переезжаю на другую квартиру, которую покупаем вместе с Мариенгофом... Желаю успеха и здоровья, и поменьше пить... Любящий С. Есенин... Москва.» (конец августа 1923 г.)

Дункан, по убеждению многих, любила Есенина неистовой материнской любовью: «…она до самой смерти говорила, что помнит, как его голубые глаза смотрели в ее глаза и как у нее появилось единственное чувство — укачать его, чтобы он отдохнул, ее маленький золотоволосый ребенок». Есенин напоминал Дункан о ее собственном сыне, Патрике, и это сходство притягивало и мучило мать, в 1913 году потерявшую двоих маленьких детей, сына и дочь, в Париже — автомобиль перевернулся и упал с моста в Сену. Дункан воспитывала приемных детей, стремилась работать с детьми, ее одержимость детьми была отчаянной и истовой. Но безумства «Изадоры», ревность, вечная экзальтация утомили Есенина, и он бежал от нее. Страсть, говорил он, прогорела и прошла!

Последние выступления Дункан и воспитанников ее московской школы состоялись в Камерном театре и в Большом театре в сентябре 1924 года. В конце сентября Айседора вылетела в Германию и больше никогда не возвращалась в Россию.

Но ее образ так и не оставил Есенина. Даже убежав от своей Сидоры, он не мог распутать те узлы, что навязала судьба. Незадолго до смерти Есенин вспоминал свою жену: «Я вот ей напишу... позову... и она прискачет ко мне откуда угодно...». Но через 5 дней его самого не стало — повесился в ленинградской гостинице. В ответ на телеграмму о смерти Айседора передала соболезнования родным и друзьям Сережи.

14 сентября 1927 года в Ницце она села в спортивный автомобиль Бугатти 35, воскликнув «Прощайте, друзья! Я иду к славе!». Через минуту ее задушил собственный шарф, зацепившийся за ось автомобиля.

Нити судьбы, связавшие двух столь разных людей безудержной страстью и болью, до сих пор прочны — история любви стареющей американской танцовщицы и молодого рязанского поэта стала частью нашей памяти. Они смотрят на нас с музейных фотографий 1920-х годов, такие счастливые, такие несчастные — Сергей Есенин и Айседора Дункан.

Связанные места

в путеводителе

Rambler's Top100