Войти / Зарегистрироваться

как пользователь «Страны»

как пользователь соцсетей

Сайт не сможет открыть доступ к вашим личным сообщениям и видеть пароль.

Войти / Зарегистрироваться

как пользователь «Страны»

как пользователь соцсетей

Сайт не сможет открыть доступ к вашим личным сообщениям и видеть пароль.

Обратная связь

Все поля обязательны для заполнения

Блаженная утопия Василия Баженова

Дивный проект Василия Баженова должен был превратить «обветшалый и нестройный град» Москву в истинный Третий Рим, а Кремль – в подобие мифологического Акрополя.

Что и говорить, вещица прекрасна. Корабельные рощи раскрашенных деревянных колонн, литые металлические капительки, детально проработанные интерьеры. Диковиннейший, сказочный антиквариат: глаза ищут рычажок, способный оживить таинственные декорации. Замурлыкает пыльный органчик, загромыхают пистонные пушечки, заяц ударит в барабан, коркодил выпустит из пасти сусальное светило, забрызжут вином блюдца фонтанов и на парадной лестнице покажется блистающая изумрудами Матушка-Императрица в окружении сорока нарумяненных фрейлин, дюжины прекрасных фаворитов, а также карлиц, канатоходцев, арлекинов и ангелов, трубящих в златые трубы…

…19 июня 2012 года в московском Музее архитектуры состоялось символическое открытие постоянной экспозиции. Начали мощно, представив публике один из самых знаменитых предметов богатой музейной коллекции: «восьмое чудо света», уникальную во всех смыслах деревянную модель Большого кремлевского дворца, изготовленную в начале 1770-х годов тщанием самого Василия Баженова. Вернее, выставлены лишь фрагменты огромного 17-метрового макета, но и они занимают два больших зала в бывшем дворце Талызина на Воздвиженке.

Дивный проект Баженова замышлялся как титаническая декорация, долженствующая превратить «обветшалый и нестройный град» Москву в истинный Третий Рим, а Кремль — в подобие мифологического Акрополя. «Ликуйствуй, Кремль!» — восклицал Баженов при закладке дворца. Однако, на нашу удачу, макет остался макетом, не успев вырасти до прожектируемых габаритов: от двух до шести этажей, 600 метров по фронту, 20000 комнат.

Предыстория: после отъезда царского двора в Петербург в 1712 году (еще один важнейший, но оставшийся почти незамеченным юбилей и без того юбилейного 2012-го) дворцы Кремля стали приходить в стремительное запустение. Петр, уезжая, обесточил всё, что мог, и даже вывез с собою свинцовые трубы дворцовых водопроводов. Уже в середине столетия за ветхостью были разобраны палаты женской половины. Елизавета Петровна поновляла дворец, но лишь его основные, набережные покои.

В 1767 году Екатерина Великая обратила свои августейшие взоры к древней столице и поручила архитектору Василию Баженову приступить к работе над проектом глобальной перепланировки Московского кремля, строительства в нем огромного комплекса дворцовых и правительственных зданий. Этот проект — один из самых смелых замыслов одной из самых замысловатых эпох русской истории, классика классицизма, песнь песней. «К славе великой империи, к чести своего века, к бессмертной памяти будущих времен, к украшению столичного града, к утехе и довольствию своего народа положено великолепных сих чертогов основание».

Один небольшой минус: ценой его реализации должен был стать старый добрый Кремль, хранитель исторической памяти прежней России. На месте бестолково расставленных монастырей, палат и башен рисовались стройные оси проспектов и окружности площадей — кстати, в ту пору бытовало мнение, что «регулярство содействует ободрению жителей к труду и работе».

Баженов сохранял соборы и основные дворцовые корпуса, но сохранял довольно формально. Важнейшие элементы городского центра, самая основа прежней Москвы, оказывались спрятанными во дворах новых зданий, никак не привязанными к их строгой геометрической структуре. Очевидно, что если бы замысел был реализован, то по прошествии небольшого времени эти ветхие и неуместные монументы прошлого уступили бы место новому огромному храму с колоннадами и ротондами, и разве какой-нибудь из древних соборов уцелел бы с краю, в качестве придела или реликвария. И вспоминали бы мы сейчас о Кремле как о мифической Десятинной церкви. И пытались бы разглядеть родную историю в кривых зеркалах всевозможного неорюса.

Петр Первый предпочитал писать историю с чистого листа, а для Екатерины Боровицкий холм был символом преемственности (кстати, по легенде и сама модель преемственно сделана из досок разобранного чуда предыдущей эпохи — Коломенского дворца). По нынешним временам эта логическая схема кажется знакомой: устранить неактуальные свидетельства кособокого прошлого, чтобы продолжать историю на новом качественном уровне. Но непременно на том же месте, гордым именем царя Гороха. Позже этот подход стал чуть ли не правилом — стоит вспомнить, что наиболее программные монументы русского стиля второй половины XIX века в Москве также поставлены на месте уничтоженных древних подлинников. Декларативный патриотизм и возрождение традиций национальной архитектуры утверждались ценой гибели важнейших ее произведений. Например, при реконструкции Красной площади были уничтожены остатки крупнейшей гражданской постройки времени Годунова (Верхние торговые ряды) и одно из лучших творений Москвы Петровской (Земский приказ, уступивший место Историческому музею, между прочим). Подлинная история подменялась идеализированным образом, и это продолжает происходить по сию пору: «строительство памятника архитектуры XVIII века», «снос как форма реставрации», «реконструкция в целях сохранения».

Баженов в этом смысле был честнее, он не правил историю, а обращался к самому передовому на тот момент классическому жанру. Однако проект оказался слишком передовым, он опередил свою эпоху и совершенно не вписался в сложные изгибы метафизики Боровицкого холма. Уже Карамзин писал о явной утопичности баженовского дворца: «Планы знаменитого архитектора уподоблялись Республике Платоновой или Утопии Томаса Моруса: им можно удивляться единственно в мыслях, а не на деле». Беда любой утопии — мечтательная оторванность от реального времени и места, а с Москвой такие штуки плохо проходят. Она словно отторгает замыслы слишком отважные, глухие к исконной внутренней гармонии города, попытки победить циркулем либо бульдозером его древнюю, уходящую корнями в самое сердце земли природу.

Трапеция петровского Арсенала, занявшая место целого квартала с многими дворами и храмами, стала модулем нового времени, новой точкой отсчета, закладным камнем будущего Баженовского дворца. Умножение масштаба обернулось сокращением смыслов, разрывом связей, упрощением сложносочиненного исторического пространства. Арсенал хорош и привычен, но ведь он стал идейным предшественником еще одного, куда менее гениального, но столь же принципиально-геометрического монумента — Дворца съездов.

Или взять, к примеру, дом Нирнзее, крайне выразительный манифест другой практичной эпохи (как говорил поэт Григорьев, «чтобы выразить всё сразу, кулаком я бью по тазу»). Пустые вертикали его брандмауэров, нависающие над крышами малоэтажных соседей, внятно говорили прежнему городу: все умрут, а я останусь. Доходная застройка начала ХХ века подготовила почву для сталинского генплана, нереализованного в силу всё той же утопичности и чужеродности, стремлению победить рассудком иррациональную природу этого города. Про то, чем обернулась бы для Москвы реализация невероятного Дворца Советов или любого из ряда по-своему великолепных Наркомтяжпромов, и думать боязно. А высотки, тем не менее, стоят как влитые, несмотря на свои титанические габариты — отчего так?

Кажется, секрет успеха ладно сформулировал Рустам Рахматуллин, сравнивший кремлевские проекты Василия Баженова и Матвея Казакова. «Что это за бессмыслица, наследство варварских времен, думал, наверное, Баженов, видя, как Чудовская улица Кремля уперлась в стену мимо башни. И вычертил ей правильное ложе». А вдумчивый Казаков «слушает и слышит про другое. И вписывает в глупый, варварский средневековый угол стены и улицы ротонду своего Сената. А уже ротонда с ее куполом приходится на ось кремлевской башни, становясь последним камнем Красной площади и новым образом державы. Сенат словно всегда стоял на этом месте. Всегда готов был стать — и вот увиден, воплощен».

Москва — как река, сама выбирающая себе русло. Хорош тот зодчий, который умеет ему следовать, но тем не менее, не первую сотню лет специально обученные профессионалы пытаются не просто регулировать, а выворачивать ее течение в обратную сторону. Героический, но все же напрасный труд.

А вы, дорогие москвичи и гости столицы, тем временем не поленитесь прогуляться в Музей архитектуры, чтоб увидеть счастливо нереализованный Дворец Василия Баженова своими глазами. Он действительно прекрасен.

Связанные места

в путеводителе

Rambler's Top100